Гибель Айдахара

Едиге, узнав о поражении восставших, сказал с презрением:

– Так будет со всеми, кто осмелится поднять руку на Золотую Орду.

Откуда было знать хану, что день этой битвы стал днем начала его конца. И пройдет совсем немного времени, когда ему потребуется помощь народа, но итиль-жаикские кипчаки отвернутся от Едиге, и, спасая свою жизнь, погонит он своего усталого коня в северо-восточные пределы Орды, но и там не найдет он сочувствия. И станет похожа его жизнь на сухую траву перекати-поле.

Едиге был далек от мысли ради любви к Жанике отказаться от борьбы с Тохтамышем. Единственное, что пообещал он жене, – это не убивать ее отца, не запятнать свои руки кровью родственника. Судьбу Тохтамыша должна была решить битва и воля аллаха.

Жанике поверила ему. Вот почему на требование отца, переданное с тайным гонцом, поскорее кончать с Едиге ответила: «Он отец моего единственного сына. Свой спор решайте между собой сами».

Тохтамыш, узнав об этом, пришел в ярость. Он так надеялся, что все в самый короткий срок решить в его пользу. Задуманное рухнуло. Впереди – неизвестность и борьба.

Отныне все мысли Тохтамыша были заняты подготовкой к битве с Едиге. И первое, что сделал хан, – это послал своих послов просить помощи у булгар и рязанского князя. Но, словно чувствуя слабость Тохтамыша и его обреченность, бывшие союзники дали уклончивый ответ. Они выжидали.

Войска Тохтамыша и Едиге сошлись в низовьях Тана глубокой осенью года барса (1398). День выдался пасмурный. Над огромным полем, выбранным для битвы, плыли клочья тумана, и временами начинал моросить мелкий холодный дождь.

Пасмурным, сумрачным было и настроение воинов. Не было заметно обычного оживления, которое охватывает людей накануне сражения. Повинуясь воле своих повелителей, они покорно ждали знака к началу битвы. Сражаться никому не хотелось, потому что вновь, как во времена Мамая, надо убивать людей, близких по крови. Совсем иное дело ходить в походы на чужаков, на иноверцев. Еще вчера алшинец брал себе в жены девушку из Крыма, а через мгновение его сабля должна была скреститься с саблей ее отца.

Но что могли поделать воины, если этой битвы хотели эмиры, бии и батыры?

Гончая, насильно натравленная на лису, никогда не догонит ее: джигиты, которых насильно гонят на битву, не покажут настоящего мужества и доблести.

Только батыр Кенжанбай с нетерпением ждал начала битвы. Больше всего на свете хотелось ему скрестить свою саблю с саблей Едиге. И причина для этого была. Кенжанбай считал товарища своего детства виновником братоубийственной войны. И, едва войска противников двинулись друг к другу, Кенжанбай вырвался вперед на своем горячем скакуне и крикнул:

– Едиге, я вызываю тебя на поединок! Ты поступаешь подло со своим народом и потому не должен жить!

Две живые стены, ощетинившись копьями, замерли, ожидая, что ответит Едиге. И когда тот наконец выехал и встал впереди своего войска, Кенжанбай, багровый от гнева, обратился к нему: – Послушай меня, Едиге! Блистал и умом ты, и мыслью, Подобно горе возвышался В просторах безбрежных Итиля и Жаика. Теперь же, за славой погнавшись, Коварством своим ты сделал Врагами близких по крови людей. Я, Кенжанбай, говорю тебе это в лицо. Каблуками сапог своих Ты тело мое изранил. Стрелою каленой убью я тебя, Чтоб не погибли невинные люди. Скорей защищайся! Я к битве готов! Судьба нас рассудит…

На смуглом лице Едиге проступили красные пятна, зрачки сузились, и тяжелые веки, опустившись на глаза, сделали их похожими на две щелки. – Твой меч, Кенжанбай, в крови. Мы вместе с тобою росли. Ты с детства был тугодум. И годы не прояснили твой �